Расширенный поиск
НАЧАЛО НОВЫЕ ЛИЦА ЭКСКЛЮЗИВ
Сегодня на сайте:
60042 персоналий
515672 статей

О ПРОЕКТЕ

Неотрубрицированные
Руководители федеральных органов власти управления
Руководители региональных органов власти управления
Политические общественные деятели
Ответственные работники государственно административного аппарата
Представители Вооруженных Сил и других силовых структур
Руководители производственных предприятий
Финансисты, бизнесмены и предприниматели
Деятели науки, образования и здравоохранения
Дипломаты
Деятели культуры и искусства
Представители средств массовой информации
Юристы
Священнослужители
Политологи
Космонавты
Представители спорта
Герои Советского Союза и России
Назначения и отставки
Награждения
Незабытые имена
Новости о лицах и стране
Интервью, выступления, статьи, книги
Эксклюзив международного клуба
Публикации дня
Горячие новости
ПОЛИТафоризмы
Цитата дня
Кандидат 2008
Главы регионов России
Комментарии журналистов и граждан к проблеме 2008
Аналитика - публикации экспертов о выборах 2008
Наши авторы и спецкоры

   RSS









    Rambler's Top100




вернуться Маргарита Силантьева: Философия культуры `Slаviа Оrthоdоха` (глобальная коммуникация и национальный идентитет в лингвокультурном измерении)


    Силантjева М. Филозофиjа културе Slavia Orthodoxа глобална комуникациjа и национални идетитет у размерома лингвистичке културе = Философия культуры "Slavia Orthodoxa" (глобальная коммуникация и национальный идентитет в лингвокультурном измерении) / Маргарита Силантjева // Историjа српске филозофиjе II.Коллективная монография. - Београд: Евро-Чунти, 2012. - С. 349-378.


The article "Philosophy of Culture "Slavia Orthodoxa"
(Global communication and national identity in the linguocultural measurement)", written by Margarita Silanteva, Is devoted to the contemporary problems in spiritual, intellectual and social sphere of slavic identity. Analizing philosophical works of Skcovoroda, Obradovich, Khomyakov, Danilevsky, Florovsky and Berdiaev in the "Slavic Idea" context.

Key words:
Philosophy of Culture, "Slavia Orthodoxa", global communication, national identity, "srodnost", national language, religious identity.

Маргарита Силантьева
Философия культуры "Slavia Orthodoxa"
(глобальная коммуникация и национальный идентитет в лингвокультурном измерении)

    Становление философии культуры в качестве самостоятельной дисциплины принято относить к началу 20 века, - тому времени, когда "вызовы эпохи" звучали уже достаточно явно. В контексте исторических процессов, определивших "лицо" общества данного периода, размышления на тему существа культуры приобретали характер поисков смысла жизни сквозь призму социальной сущности человека.
Идея "культуры" в современном понимании этого термина сформировалась, как известно, еще в 17 веке, в трудах С. Пуфендорфа. Свой вклад в ее развитие вносит век 18-ый (Дж. Вико, И. Кант) и немецкий романтизм начала 19 века. В рамках последнего направления (А. Мюллер) возникает само понятие "философии культуры", маркирующее "привязку" конкретной жизни конкретных сообществ к комплексному фактору, определяемому, прежде всего, языком и образом жизни.
Особую роль в философско-культурологическом подходе к изучению жизни общества играет сравнительно новая дисциплина - лингвокультурология. Ее появление принято связывать с именем В. Гумбольдта, хотя пик интереса к исследованиям в данной области приходится на вторую половину 20 - начало 21 вв. Их лингвистическая составляющая опирается на раскрытие содержания гипотезы Сепира - Уорфа ; собственно культурологическая - все еще находится в стадии становления.
Лингвокультурология пополняет ресурс философии культуры за счет аналитических исследования процессов в сфере языка, рассматривая его в качестве носителя культурной памяти; выразителя тех реалий, которые обозначают не только предметную и социальную действительность, но также действительность психоэмоционального, ценностного и интеллектуально-теоретического порядка. Свой сектор выделяет лингвокультурология в изучении социально-политических процессов, в том числе - связанных с политической (и не только) лексикой, оказывающей "обратное влияние" на социокультурную реальность.
Формирование понятийного аппарата и устанавливаемой с его помощью новой "границы" социального сообщества, именуемой "нация" или "национальное государство", а также современные тенденции социокультурной динамики в данной сфере на западноевропейской почве изучаются достаточно давно. Вместе с тем, в процесс осмысления этой актуальной проблематики вольно или невольно включалась также Восточная и Центральная Европа (а также Россия - относить ли ее, по слову Ярослава Мудрого, Андрея Боголюбского, царя Алексея Михайловича и его сына Петра I, "прорубившего окно...>>, к европейским странам, или настаивать на иной, - например, евразийской, принадлежности русского государства).
Стоит сослаться на очевидный факт: регион, заселенный славянскими народами восточного и южного типов по своей социально-политической конфигурации представляет собой обширные территории, испытавшие на себе сильное культурное и политическое влияние Восточной Римской империи (при наличии достаточно выраженного самостоятельного культурного и политического "субстрата"). Социокультурное (и связанное с ним "остаточное" религиозно-политическое) единство жизненного пространства этого региона (включая период после гибели в 15 века Византии) получил в современной исследовательской литературе название "Slavia Orthodoxa" , подчеркивающее религиозную, политическую и лингвистическую ориентацию южных и восточных славян. Не лишено, однако, значения замечание Д.С. Лихачева, противопоставившего термину Р. Пиккио концепт "восточноевропейского предвозрождения" . С точки зрения русского ученого "о подъеме славянства в 15 веке говорить уже не возможно: в Болгарии и Сербии во всяком случае"; да и в 13-14 веке православие среди восточных и южных славян не переживало никакого "упадка", так что не менее странно говорить о "возрождении православия". Термин "Slavia Orthodoxa", таким образом, имеет скорее лингвокультурную доминанту с небольшой "примесью" собственно религиозного содержания.
Напомним, что из поля притяжения Византии еще в 6 в. "выпали" так называемые Древневосточные (Ориенталистские) церкви: Коптская (Египет), Эфиопская, две Армянских (Эчмиадзинский и Киликийский католикосаты), Сиро-Яковитская, Маланкарская (Индия) и Эритрейская церкви . Речь идет о так называемых Нехалкидонских церквях, т.е. церквях, не принявших решений Халкидонского Собора о "двойственной природе Христа" (451 г.). Как известно, процесс политического выделения ряда перечисленных стран (включая, например, Египет и Сирию) из-под геополитического влияния Византии происходил под флагом религиозного несогласия и привел к восстановлению политической независимости. Особая роль в этом процессе принадлежит так называемым "ересиархам" - своего рода "разработчикам неклассических программ" религиозной догматики и религиозного поведения, основанных на специфическом развитии понятийного аппарата православного богословия. Так например, учение Севира Антиохийского с опорой на тексты Климента Александрийского обосновывает монофизитство (неприемлемое для ортодоксально-православных последователей того же Климента ) выделяя специфические аспекты толкования понятий "сущность" и "природа" в их греческих эквивалентах. Религиозная автономия, полученная в результате схизмы, повлекла за собой политический суверенитет, явившись его первым шагом. Можно констатировать: идеологические стандарты способны оказывать влияние не только на переориентацию уже сложившейся политико-государственной общности (какой была Римская империя к моменту распространения христианства) или на складывание централизованного государства на основе родоплеменной общности (как это, очевидно, было на Руси). При определенных условия определение политических границ связано с конфессиональным импульсом, разлагающим исходное политическое единство и создающим ряд новых конфессионально-политических центров (похожим образом сегодня проявляет себя процесс автономизации некоторых православных церквей - например, Украинской и Македонской).
С другой стороны, если государственность понимать шире, - как не совпадающую с конфессиональной определенностью стадию цивилизационного развития, - приходится признать, что время жизни государственных образований не всегда прямо совпадает не только с периодом наличия общих религиозных ценностей, единых для всей страны, но и с периодом наличия единого общегосударственного языка! Примеры тому не так уж редки. Древняя китайская государственность сохраняется на протяжении тысячелетий при трансформации политической системы, идеологии; в полиэтничной и полирелигиозной среде. Ей не стало помехой наличие более ста "диалектов" (или, скорее, языков); даже некоторая неустойчивость современного китайского языка как "языка межнационального общения" (по крайней мере, в письменной его стандартизации) не мешает гражданам Китая чувствовать себя именно гражданами Китая, - в какой бы стране они не находились. Пресловутый промышленный шпионаж китайских граждан, столь часто ставящий российские фирмы на грань банкротства - зримое свидетельство четкой идентификационной ориентации китайцев на свое государство, где религиозный и даже лингвистический аспекты играют вспомогательную, а отнюдь не доминирующую роль.
Другой пример. Современные египтяне твердо относят себя к единой нации , несмотря на поликонфессиональность (копты и мусульмане), многочисленные этнические "вливания" (от древних эфиопов и гиксосов до арабов и французов) и даже смену языка. Так, по мнению некоторых авторов-коптов (д-р Д. Кириллос ), коптский извод народного - демотического - древнеегипетского языка, был вытеснен из разговорной речи лишь к X веку, оставшись языком богослужения (которое, кстати, сейчас впитывает в себя все больше элементов арабского разговорного языка). Что не мешает культурному и гражданскому единству египтян , - проявленному, между прочим, и в полные трагизма и надежды дни "арабской весны" 2011 года, когда религиозные церемонии коптов и мусульман, проходившие на площади Тахрир, осуществлялись под взаимной охраной представителей другой религиозной деноминации.
Что скрепляло и скрепляет единство этих государств? Национальная психология? Общее культурное наследие, которое при всех исторических трансформациях, завоеваниях и "перетрясках" оказалось способным транслировать свой колоссальный духовно-нравственный потенциал на любом языке? Сама идея государственности как общность территории, связанной с памятью предков и культурно-значимыми смыслами, открытыми ими?
В любом случае, альтернатива "старых" государственных образований заставляет задуматься о тех типах социальных интеграторов, которые несводимы ни к одному из известных сейчас, включая интеграторы религиозные и языковые.
Как минимум, сказанное значит, что религиозный фактор (особенно если брать его идеологическую проекцию) - возможный (а в некоторых случаях - существенный, хотя и не единственный) интегратор некоторых типов макросоциальных общностей.
"Далекая Русь" не была поставлена перед необходимостью "уносить ноги" от сверхмощного патрона - Византии - столь же определенно, как, скажем, сравнительно "близкий" Египет; однако и она стремилась дистанцироваться от идеолого-религиозного и политического давления (например, до сих пор об авторе "Слова о Законе и Благодати" - митрополите Иларионе - учебники по истории русской философии с гордостью сообщают, что он - "первый Киевский митрополит из русских"). Своеобразие картине этнокультурных и религиозно-политических взаимодействий придавал, без сомнения, тот факт, что "монополия" на славянскую составляющую геополитического пространства данного региона принадлежала болгаро-македонской партии, принявшей от Учителей словенских Кирилла и Мефодия эстафету просвещения славянских язычников светом христианской веры.
Если Ориенталистские церкви осуществили "бегство под религиозным флагом" еще до разложения византийской государственности, то сохранявший относительную независимость в поле геополитического притяжения Византии "русский сателлит" "ушел с орбиты" с идеей наследования, столь милой сердцу русских монархов. По мысли русских исследователей середины 19 века (В.С. Иконников ), начиная со времен правления великого князя Московского Василия Ш, адресата одного из посланий старца Филофея (первая четверть 16 века), оформился русский вариант доктрины "Третьего Рима" - "новой версии" вселенской христианской империи. В свою очередь, на южно-славянской почве полагали себя преемниками Рима еще в 14 веке сербский царь Стефан Душан (через династический брак своего малолетнего сына с сестрой византийского императора Иоанна Кантакузина), как и его шурин, болгарский царь Иоанн-Александр. Согласно историческим свидетельствам, в 1346 году Стефан Душан короновался как "царь сербов и греков" (в греческих текстах - "василевс Сербии и Романии", что дважды тождественно императорскому титулу...). Проводил церемонию коронации незадолго до этого назначенный сербский патриарх Иоаннакий II. Присутствовал на ней болгарский патриарх Симеон. Правда, новый титул сербского монарха не был признан ни Византией, ни соседями Душана (кроме Венеции и Дубровника); да и на переговорах с представителями Афона сам царь дал согласие на то, чтобы в молитвах его имя поминали после имени императора Византии .
Битва на Косовом поле в 1389 году положила начало зависимости Сербии от Турции, окончательно закрепленной в 1459 году. Напротив, для московской державы 1380 год - год Куликова поля - время усиления Московской государственности, сбросившей формальную зависимость от Золотой Орды в 1480 году. Падение Византии в 1453 году, когда "врата Царьграда" открылись перед юным султаном Мехметом II, дало повод христианскому миру "восточной ориентации" искать новый авторитетный источник своей уверенности в завтрашнем дне. "Москва - Третий Рим" - это попытка сформировать такой источник у себя "под рукой". Однако идеи всеславянского православного единства под патронажем Москвы как преемственного и, главное, легитимного источника влияния на религиозно-политические и социокультурные процессы в Европе в конце 15 - 16 и 17 вв. имеют характер скорее теоретический и психолого-компенсаторный, чем фактический. Причудливые сочетания культурных контекстов - не редкость в это время. Так, царь Алексей Михайлович принимает в подарок и носит доспехи из дамасской стали, на которых выгравированы (как идентификатор подлинности) строки из Корана... Доминанта религиозного маркера социальной идентификации, тем не менее, в это время все еще играет ключевую роль для внутреннего самоопределения жителей России, являвшейся полиэтническим государством. Русский язык благодаря поддержанной государством интегративной функции способствует созданию общего культурного пространства на территории, включавшей в себя не только множество этносов, но также множество соответствовавших им языков, религиозных деноминаций, образов жизни и т.д. По сути, русской государство в это время представляет собой один из вариантов мультикультуризма, где двоеверие было распространено в культуре повседневности (особенно на периферии) так же, как и официальная демонстрация приверженности православию. Принадлежность к последнему была необходимым требованием для занятия государственных должностей, продвижения по службе и т.д. Бытовые подробности раскрывают интересные аспекты метафизики идеи "Москва - Третий Рим". Так, согласно исследованиям современных российских культурологов, цветовая гамма архитектурных сооружений Москвы в 16-17 вв. представлял собой радужное многоцветье, - выраженное, в том числе, в архитектурных сооружениях шатрового стиля, собиравшее в себе празднично яркие цвета в единой семантике торжественного городского пространства столицы. Эстетически наглядный язык архитектурных форм, прикладного искусства (особенно церковного) - едва ли не главное выражение "языка культуры" на уровне повседневности. Язык книжности и богословия, как известно, также переживает в 15-17 вв. значительные трансформации (включая две "книжных справы" - времен Василия III и, соответственно, Максима Грека; и времен Алексея Михайловича и патриарха Никона, - последняя, как известно, закончилась трагедией раскола и политическим уничтожением церковных претензий на влияние в решении государственных дел).
1. Философия культуры как философия языка: 18 век о лингвокультурном источнике национальной идентичности
Вновь актуальным в практическом ключе политический патронаж христианской религиозной идеи становится лишь в 18 веке, когда формируются идеи языкового единства нации (В. Гумбольдт (1767-1835): "язык есть дух народа") - в противоположность идее ее религиозно-конфессиональной однородности. (Благо, у славянских народов - например, у Сербии, - к этому времени имеется достаточный опыт конфессионального разделения при сравнительной близости лингвокультурных констант).
В Европе эта идея буквально носится в воздухе. Еще до приобретения отчетливых концептуальных контуров в трудах В. Гумбольдта (в частности, в работе 1795 года "О мышлении и речи" ), сходные мысли высказывают "просветители словенские" 18 века - Григорий Саввич Сковорода (1722-1794) и Досифей Обрадович (около 1742-1811).
Жизненный путь Григория Саввича Сковороды представляется значительным именно с философской точки зрения. В некоторых важных пунктах он удивительно сходен с историей жизни Досифея Обрадовича ("школьное" монастырское образование, путешествие в Европу, симпатии к немецкой философии, воссоздание на почве отечественной словесности философского жанра басен, внимание к живому разговорному языку как основе культуры и т.д.). Сын казака, Г. Сковорода обучался в Киевской академии, где изучил классические и новые европейские языки (греческий, латынь, древнееврейский, немецкий), философию и литературу. Курса не кончил, и в 1741 г. отправился в Россию, где в Москве и Санкт-Петербурге служил в придворной певческой капелле. Энциклопедия сообщает: "Вернувшись в Киев в 1744 г. в составе двора императрицы Елизаветы, молодой Сковорода вскоре отбыл за границу со свитой генерал-майора Ф. Вишневского - его зачислили на должность певчего церкви русского консульства в Токае (Венгрия), которую собирался строить генерал. Вишневский пригласил Сковороду сопровождать его потому, что тот хорошо пел, мог развлечь игрой на музыкальных инструментах, выступить переводчиком с нескольких иностранных языков, да и просто как земляка и компаньона - умного собеседника.
В 1745-1750 гг. Сковорода вместе с генералом посетил Австрию, Словакию, Польшу, Германию, Северную Италию, где познакомился с учеными и приобрел новые знания - три года обучался в университете Галле у философа и физика X. Вольфа, одновременно совершенствуя свой немецкий.
Вернувшись в 1753 г. в Украину, Сковорода преподавал поэзию в Переяславском коллегиуме по собственному новаторскому учебнику. На требование переяславского епископа читать эту дисциплину "по-старому" Сковорода, намекая на некомпетентность епископа в искусстве "пиитики", ответил латинской поговоркой: "Одно дело - посох епископа, другое - палочка музыканта". Тем не менее, решением духовного суда - консистории, Сковорода был устранен от этой должности".
И далее: "В 1759-1764 гг. Сковорода читал поэтику в Харьковском коллегиуме, где в основном преподавало духовенство. Ему предлагали остаться в этом учебном заведении при условии принятия монашества, но Сковорода ответил: "Вы желаете, чтобы я увеличил число фарисеев? Ешьте жирно, пейте сладко, одевайтесь мягко и монашествуйте!". Смысл жизни Сковорода видел в скромности, воздержании и аскетизме, "устранении всего ненужного для приобретения нужного". Сковорода был вынужден оставить коллегиум, но вернулся в него в 1768г. как преподаватель "Катехизиса" в "дополнительных классах", не зависевших от коллегии и готовивших инженеров, топографов, артиллеристов и архитекторов. Под видом Закона Божьего Сковорода читал курс христианской этики "Начальная дверь к христианскому благонравию" и учил молодежь не религиозным догматам, а "поиску в себе настоящего человека". За это уже в следующем году он был уволен с должности. Сковорода поселился (т.е. в 1769 году - М.С.) вблизи Харькова в селе Гужинское, в избушке на лесной пасеке, где написал философские произведения "Асхан" и "Наркис"" .
Не удивителен в свете приведенных фактов антиклерикализм Сковороды. Будучи не понаслышке знаком с церковной средой, он был лишен наивности по отношению к "фарисейству" - лицемерию и невежеству, процветавшему здесь. "Либеральная религиозность" деистического толка, очевидно (как и в случае с Досифеем Обрадовичем) не только транслировалась в славянский мир из европейской философии "немецкого разлива", но и имела вполне реальный источник в разложении самой церковной среды, а также в попытках светской власти "изменить формат" объединительной национальной идеи с сугубо религиозной на общегражданскую. Последнее в России начал делать еще "тишайший" Алексей Михайлович, с успехом продолжил Петр I, чьи светские преобразования имели теоретическую поддержку в трудах "русского Гоббса" - Феофана Прокоповича, "настоятеля" знаменитой Славяно-греко-латинской академии, в свое время твердо поддержавшего юного М.В. Ломоносова.
Философские работы Сковороды, которого до сих пор в русской традиции принято называть "первым русским философом", были созданы им в последние 25 лет жизни, в годы "странствований" по Малороссии и России. То есть - начиная с 1770-ых гг.; до этого он трудился в основном на литературном поприще (хотя и здесь, - например, в баснях, - явно присутствует философский контекст).
Сковорода - типичный "философ-одиночка". Он нуждался в диалоге, но не создал при этом никакого "канонического" философского направления, респектабельной "научной школы". Это была "просто философия" - и все; философия как образ жизни и мыслей. У "старичка", правда, имелись не только слушатели, но и ученики - например, Н. Ковалинский. Именно их усилиями, как утверждают некоторые, в 1805 году был открыт первый в тогдашних границах Малороссии (т.е. исключая Львов) университет в Харькове (императорский указ был подписан годом раньше).
В своих философских произведениях (лучшими из которых по праву называют две работы 1775 года - "Дружественный разговор о душевном спокойствии" и "Алфавит мира") Сковорода не склонен прямо цитировать древних и новых авторов (исключение составляет Библия - особенно Ветхий Завет). Вместе с тем, его работы полны "скрытых" цитат из досократиков, наиболее узнаваем из которых Гераклит (очевидной аллюзией на этого древнего автора является упоминание в "Алфавите...>> об "обезьяне" ("мартышке") как пародии на человека). Вследствие симпатии Сковороды к досократикам некоторые русские комментаторы первой трети 20 века, - например, Д. Чижевский (в пику В. Эрну), - даже называют Григория Саввича "не украинским Сократом", а "украинским досократиком" . Очевидно присутствие в сочинениях Сковороды платонизма; менее изучена тема присутствия аристотелизма, - хотя учение о "сродности" представляет собой почти точную "философскую кальку" понятия "движущей причины" Аристотеля.
Особое место занимает разработанное Сковородой учение о "трех мирах". Первый мир - макрокосм, Бог, "совершенный человек". Второй - микрокосм, эмпирический человек . А третий, как известно, - "символический мир", Библия (она же - "макрокосм, т.е. Логос, "логическое измерение", Бог) и славянский фольклор. Миров, таким образом, оказывается три лишь по видимости. На самом деле их два - "видимый" и "невидимый". "Приоткрытая дверь" в невидимый мир, связывающая его с видимым, - Библия.
Что представляет собой "третий мир"? В отличие от хорошо знакомой современному читателю концепции К. Поппера, "третий мир" - это не мир знания в его информационно-теоретическом (что) и информационно-прикладном (как) измерениях. "Третий мир" - посредник между "бессмысленным телесным болваном" ("фигурой", "глиняными душками", "скотом", "внешним человеком") - и "внутренним человеком" (о-смысленным - свободным ("охота" в терминологии Сковороды) и, следовательно, нравственным, существом). "Третий мир" - своего рода призма, "память" , вне которой невозможна встреча антропологической жажды смысла и его трансцендентного ("божественного") присутствия в мире.
Малороссийский философ в данном контексте высказывает мысли о значении украинского (славянского) фольклора - народной языковой традиции, питающей, координирующей и соединяющей микрокосм, - человека, - и Макрокосм. Символический мир Библии задает логические параметры такого соединения. Язык, на котором думают и говорят, понимают, - дает психологические параметры возможной встречи смысла и конкретного человека. Язык - "древнейшее из достояний человека"; "язык все тело обращает и всему голова есть" .
Язык таким образом готовит когнитивные структуры сознания ("антропологическую религиозность") к принятию трансцендентного начала "второго мира". Мир символов - Библия как адаптация Логоса к человеку, а фольклор - к этому вот историческому человеку - способствует хранению и передаче знания, помогает "транспортировать смысл" в истории культуры. Как своеобразная "воспроизводящая способность" музыканта удерживает в памяти слушателя открытия и музыкальные откровения композиторов, так общая всем носителям данного языка способность присваивать его воспроизводящую силу дает возможность слышать Слово - Логос, смысл; "открывает уши".
Сковорода пишет: "...мог ли Бог в одной стране и в одном времени поместить весь род человеческий, когда каждому щастие нужно? Возможно-ль, чтоб в одном роде пищи или в двух заключалось здравие? Всемирная Божия економия безчисленную тварь и дыхание троих точию жребиев пропитать может ли? (орфография оригинала - М.С.)" . Культура, таким образом, предстает как нахождение "сродности" (своего предназначения) в рамках того времени и пространства, в котором каждый человек находит себя. Это - главное условие счастья. Трансцендентный смысл, воспринятый через "посредничество" родного языка, приходит в мир таким, каким приходит. Главный пафос мысли Сковороды состоит в том, что Логос возможно распознать, - а не в том, что такое распознание через посредство национально-культурных форм (прежде всего, языковых) требует труда и при этом неточно. С реализацией данной позиции, между прочим, связана симпатия философа к античной культуре - хранительнице открытых смыслов, данных в вечном логическом измерении. Их "лингвокультурное оформление" по определению неадекватно, - что и создает импульс личного познавательного стремления через язык и культуру к транслируемому ими смыслу, создает возможность "неидоложертвенного отношения". В "христианском формате" подобное усилие не менее необходимо, хотя и не столь очевидно...
Возможно, из знакомства с немецкой культурой рождается "мистицизм" Сковороды, наряду с антиклерикальными высказываниями философа противопоставивший его официальной церковной богословско-философской науке. Отдельные высказывания (например, о двойственности символа "змия" ) даже позволяют ряду авторов сделать вывод о "гностическом влиянии" философии Я. Бёме на взгляды русского философа . В любом случае, "немецкий след" здесь имеет место; однако его влияние вряд ли стоит преувеличивать.
Внятное знакомство с европейской философией, наличие четкой самостоятельной мысли в контексте общезначимых философских поисков (которые всегда ведутся на конкретном языке, но представляют мысль, не привязанную жестко к одному-единственному способу выражения); антиклерикализм (наряду с либеральной "гражданской религиозностью, полагающей, что религия - частное дело, а не идеология репрессивного государственного аппарата); идеи просвещения народа (без заигрывания с парадоксами "массовой инкультурации книжной занятостью" ) роднят позицию Г.С. Сковороды с идеями Досифея Обрадовича.
Досифей Обрадович создает свои резонансные философские произведения в период, хронологически близкий расцвету творчества Сковороды. Так, в 1783 году впервые увидела свет знаменитая книга "Жизнь и приключения Димитрия Обрадовича, названного в монашестве Доситеем: им самим написано и издано". При этом не следует забывать, что идеи Досифея Обрадовича имели, с одной стороны, мощный европейско-немецкий контекст в силу обстоятельств его жизни, включая довольно длительное пребывание в Австрии (Вена), Германии (Лейпциг) и вольном итальянском городе Триесте. Объездил сербский просветитель также Балканы, Малую Азию, Францию, Англию, побывал России; некоторое время жил в Смирне (Измир), где выучил греческий язык, и Далмации; посетил Молдову. Тесно сотрудничал с австрийскими сербами , прежде всего - с "духовным предводителем австрийских сербов" митрополитом Стефаном Стратимировичем. Последний, как известно, предложил (с опорой на размышления Й. Раича и Д. Обрадовича) в 1811 году - в год смерти Досифея - проект "вассально зависимого сербского государства", спаянного единством языка и культуры (прежде всего, фольклорных ее "корней") .
Разумеется, далеко не случайным является "пересечение дат" жизни Досифея Обрадовича и первого сербского восстания - первый министр образования Сербского государства и советник Карагеоргия был, как известно, активным борцом за освобождение народа, налаживал конфиденциальные контакты с Россией, выступавшей на стороне Сербии. Заметим, что инокультурное доминирование над сербским этносом в это время имело место по двум азимутам - турецкому на юге и австро-венгерскому на севере. Вместе с тем, в литературе довлел искусственный "славянорусский язык", далекий от живого разговорного языка .
Ряд ученых подчеркивает, что деятельность Д. Обрадовича завершает период славяно-сербской литературно-философской школы, с ее ярко выраженной ориентацией на русскую культуру (в том числе, и в ее лексическом "эквиваленте" - чего стоит употребление Д. Обрадовичем в его "Приключениях...>> таких слов и выражений, как "странствование", "наиполезнейший", "благодарение Богу" и т.д. ). Вместе с тем, позиция этого деятеля сербской культуры лежит в основе новой сербской литературы и реформы Вука Караджича.
Один из современных российских исследователей творчества Досифея Обрадовича, М.В. Белов, пишет:
"Много воспринявший из культурного обихода Европы, в своих сочинениях он, в отличие от Раича, часто пользовался термином "сербская нация" (Лещиловская И. И. Взгляды Досифея Обрадовича по национальному вопросу // Славяне и Россия. М., 1972. С. 89-98), неизменно возвращаясь к вопросу об ее вероятных границах. Впервые позиция на этот счет была ясно выражена в знаменитом "Письме Харалампию" (1783) - своеобразном литературном и общественном манифесте. В основе национальной идентичности, по Обрадовичу, лежит язык, на котором говорят "все сербские сыновья и дочери от Черногории до Смедерева и Баната". Просветитель подчеркивает широту этих пространств: "Не меньше та часть света, где славяно-сербский язык употребляется, чем земля французская или английская, с исключительно малым [числом] различий, которая имеется и в произношении всех других языков. Кто не знает, что жители черногорские, далматинские, герцеговинские, боснийские, сербские, хорватские (кроме мужа), славонские, бачские ибанатские (кроме влахов) на одном и том же языке говорят?" Жители этих королевств и провинций по обе стороны австро-турецкой границы исповедуют разную веру вплоть до ислама в Боснии и Герцеговине, что доказывает: "Закон и веру можно переменить, а род и язык - никогда". Но после того, как "настоящие турки" возвратятся в свои родные края, "босняки останутся босняками и будут, что и прежде были", т. е. представителями сербского рода - нации. В соответствии с деистическими убеждениями, Обрадович предлагал в век Просвещения пренебречь религиозными различиями, поскольку все "законы", т. е. моральные нормы, построены по закону природы: "Бог есть вечная доброта и правда". С высот просветительского "здравого смысла" казалось, что, узрев свет знаний благодаря книгам на народном языке (правда, их надо еще написать), представители разных церквей отвергнут формальности обрядов, чтобы сплотиться в единую нацию. Такова была рациональная теория (или, скорее, - утопия), совмещенная с мечтой о величии. Практика показала, что разум не уберегает от заблуждений, а социальная реальность с трудом поддается переделке. Разъединяющие границы - прочнее ожидаемого".
Как видно из сказанного, язык - то, что определяет культуру, конкретный образ жизни конкретного исторического сообщества, - становится важным предметом исследований славянского мыслителя, в том числе, в силу политических причин. Однако философски-культурологический интерес не сводится к политике. Он затрагивает широкий пласт проблематики культурного наследования и культурного самоопределения. Так, в своей книге "Жизнь и приключения" Досифей Обрадович говорит о "постыдном уклонении" просвещенных людей от того, чтобы писать "на языке жен и детей" - языке, понятном всем. Просвещение, таким образом, трактуется им не просто как адаптация "высокого штиля" к простонародному сознанию (путь, по которому позднее пошел Л.Н. Толстой с его "народной версией" Евангелия). Просвещение - это выражение найденных смыслов, "рожденных идей", на языке своего народа, - внятном этому народу. А значит, речь идет о таком "пересказе" - "переводе" сакральных смыслов, который достиг всей возможной полноты понимания и принятия . Этот пафос Просвещения до сих пор не утратил своего значения; хотя теория "золотого миллиарда" и критика "массового человека" поставила под сомнение необходимость книжного образования как всеобщего и обязательного. С другой стороны, просветительский потенциал направлен скорее не на "всеобщую книжность", а на раскрытие личного потенциала каждого человека, что отнюдь не требует превращения каждого гражданина в ученого-теоретика. Скорее, речь идет об открытии глубин самоопределения личности, делающих ее по-настоящему свободной и пригодной для повседневной жизни, где профессиональная занятость не является тяжелым ярмом, - но, напротив, раскрывает личностный потенциал человека на избранном им поприще (от земледелия и гончарного дела до оргаизационно-управленческих специальностей).
Подобно Григорию Сковороде, Досифей Обрадович подчеркивает лживость установок на "чины", знатность и богатство, если они "идут не от доброго сердца" . "Злое" при этом имеет скорее духовную, нежели социально-нравственную природу: уклонение от разумного употребления своей "природы", отказ от ее познания, губит и самого человека, а не только доставляет неприятности окружающим. То, что "не идет от сердца", разрушает "красоту и мир" в душе; "противно людям". Кстати, "умиротворенность", отсутствие "злой тоски", - одно из центральных определений счастья и у Г. Сковороды...Познание себя - "наиполезнейшее занятие", - именно к такому "древнегреческому выводу" приходят независимо друг от друга оба философа. Досифей Обрадович подчеркивает, что результат самопознания - "внутренняя тишина духа". При этом ее источник следует искать не в самоуспокоенности, а в стремлении "остерегаться" злого (прежде всего, корысти, подозрительности и праздного любопытства). Казалось бы, рассуждения эти носят сугубо морализирующий характер. Однако результат "ученых упражнений" Досифея Обрадовича (как и Григория Сковороды) сформулирован в категориях, имеющих нравственное и общественно-политическое значение - "независимость и свобода". Но эти же слова выражают суть глубинной идентификации человека как человека с точки зрения философии 18 века - самопознание кантовских "Критики практического разума" и "Критики способности суждения". Подобное самопознание ведет и к политическому, и к "чисто философскому" результату, каковым еще со времен древних греков полагались праздничная "радость" и "веселье" ("щастье" в терминологии Сковороды - и, кстати, Аристотеля).
Радуют сербского философа-путешественника прекрасные творения человеческих рук - венский Пратер (тогда еще - большой общественный парк, открытый для посещения с 1766 года, а не собрание аттракционов), сады и дворцы Шёнбрун и Бельведер. Досифея, "сироту без отца и матери", вдохновляет возможность беспрепятственно посещать эти жемчужины человеческого гения, видеть своими глазами красоту мира - других стран и другого образа мыслей. Радость приносит и общение с соплеменниками - сербами. Рассуждение о могилах родных и близких заставляет философа признать суеверием и идолопоклонством "поклонение внешнему": "Что есть человеческое тело бессловесное, без разумной души, которая оживляет его мыслью?" Ссылаясь на последние часы жизни Сократа, Досифей Обрадович говорит о "предании земли - земле": тело "закопай, где хочешь"; бессмертная же душа уповает на "небо", на то, что идет от бессмертного Бога и дается "праведной душе руками Божьими".
Мысленно глядя на небо (здесь явно узнаваема формула литургического возгласа: "Возведем очи горе!"), человек может вникнуть разумом в скрытое и познать разницу своего существования в двух измерениях: как существа внешнего, тленного, - и существа бессмертного, "внутреннего". Следует подчеркнуть, что данное противопоставление, свойственное обоим славянским философам, в качестве богословского источника имеет скорее всего развитую Блаженным Августином идею апостола Павла о "внутреннем человеке" , а вовсе не гностическую парадигму, воспринятую от "немецких мистиков",как иногда полагают.
В ходе знакомства с рассуждениями Досифея Обрадовича у читателя складывается образ его героя - честного и порядочного человека, не боящегося трудностей, готового к труду и лишениям. В них он видит не только тяготы, но и возможность работы над собой, над своим "внутренним я". В числе доступных для Досифея (как и для Сковороды) трудов - освоение иностранных языков, их преподавание частным лицам; работа переводчика. Особый смысл приобретает при этом установка на своеобразный "компаративный анализ", реализованная в многослойных странствиях с неизбежным "врастанием" в иные языки и культуры. Зачем? Чтобы принести избранное - "зерно" культуры - в родную почву, найдя там созвучие обретенному смыслу, либо усердно культивируя новое, ранее незнакомое ей. Тема, близкая академической истории отечественной философии, раскрывает содержание такого компаративизма как поиск "единого во многом и много в едином": национальная философия существует (если она существует) именно как философия, но не как "национальная". В противном случае перед нами "местечковость" и, выражаясь словами Сковороды, "раздутые завертасы".
Нелицеприятно представлены Обрадовичем в "Жизни и приключениях...>> (как и в трудах Сковороды) сановитые церковные деятели. Они не удостаивают ответом просителей; противодействуют созданию полноценных семей людьми, чьи судьбы сложились неблагополучно (имеется в виду запрет на очередной брак для второбрачных вдов, что, по мысли Обрадовича, разлагает в государстве систему нормального семейного воспитания) и т.д. Однако его антиклерикализм не направлен против религии как таковой. Скорее Досифей, как и Сковорода, стремится обосновать светскую модель государства, в котором церковь выступает не "надмирным" судьей, а рядовым общественным институтом, подчиняющимся контролю со стороны общества, его нравственным и правовым нормам. Не церковь, а Бог судит человека. Церковь призвана помочь человеку быть собой, т.е. - быть с Богом; это - ее место в мире. Она в этом смысле - не параллельный государству контролер поступков, мыслей и чувств. Ее задача скромнее и благороднее - способствовать просвещению народа. Именно в таком просвещении, доходящем "до сердца" каждого человека, Досифей Обрадович (как и Григорий Сковорода) видел главную цель всякой социально организующей силы; именно с должным развитием такой силы связывал он идею нации как культурного целого. В числе своих покровителей и друзей Досифей называет людей, имеющих церковный сан. Среди полезных же наук, изучаемых светскими людьми, наряду с философией и эстетикой, Досифей называет естественную теологию. Люди не должны быть подобны скотам. А это предполагает такое их развитие, которое открывает возможности для поиска собственного пути. И уж конечно церковь не должна мешать просвещению. Для этого она неизбежно должна трансформироваться таким образом, чтобы выступать не надсмотрщиком, а пастырем, способным прислушиваться к "голосу народа". Быть может, удобно считать Досифея "нечутким" к "свету Христову" пропагандистом идей европейского Просвещения на сербской почве, уклонившим свой народ от христоцентризма византийского образца и увлекшим его в сторону "испорченной", заземленной европейской культуры. Полагаю, однако, что удобство данной позиции не лишено лукавства: критикуется просвещение, каким оно стало в наши дни - вырожденная модель, многократно подменившая уважение к естественному разуму опорой на неразумную обыденную прагматику. В контексте "естественного разума" живой язык - это язык, касающийся смысла, а вовсе не "технизированный" язык общества потребления. Последний так же отличается от языка народной культуры, как современный язык базара отличается от нормального разговорного языка. Главная мысль славянских просветителей 18 века - не заимствование немецких философских идей (как видим, по крайней мере в области философии языка здесь имеет место Гумбольдт до Гумбольдта). Главная находка - в открытии того пласта отношений человека со смыслом (т.е. культуры!), который не принадлежит исключительно сфере книжности, но живет как мудрость и правит поведением простых людей, имеющих, по старой русской пословице, "царя в голове". Народная культура, таким образом, рассматривается как "двухслойная": в ней потребительский пласт, получивший позднее название "массовой культуры", соседствует со своеобразным "элитным пластом", несущим в себе концентрированное отношение к смыслу, выраженное как на уровне образных рядов, так и на уровне внятных концептов. Потребительство ("массовая культура") выражено в так называемом "элитном" слое власть придержащих не менее заметно.
Просвещенческий пафос для обоих славянских философов выражается в подчеркивании роли и значения "высокого слоя" народной культуры. Богатство смысловых источников, имеющих общеславянское происхождение, и в этом случае оказывается мысленной "призмой", - столь ценимым Досифеем "материнским языком". Призмой, которая пропускает в сознание человека свет божественной истины в доступной его вниманию форме.
Остается констатировать: сербская философия в 18 веке проходит путь, параллельный пути русской философии.
2. Славянофилы и Н.Я. Данилевский о специфике лингвокультурной идентичности.
19 век, как и вторая половина 18 века, оказался временем, богатым на культурфилософские и лингвокультурологические поиски. Такие поиски на русской почве представлены линией славянофильства (прежде всего, А.С. Хомяков, в том числе, как основоположник "философии свободы" на русской почве) и, как ни странно, позитивистом и "философом жизни" Н.Я. Данилевским - автором теории "локальных цивилизаций", чье первенство на данном поприще не оспаривал и сам О. Шпенглер.
Алексей Степанович Хомяков (1804-1860) обращает внимание на тот факт, что лицо народа определяют история быта, верований, языка и философии. Известно, что самоопределение славянофильства, как и его духовная притягательность, во многом связаны с призывом Хомякова изучать родную историю и "читать летописи". История, таким образом, становится для него ключом к пониманию культуры и самой философии. Разнообразие позиций по отношению к истине связано, по Хомякову, с особенностью личных путей к ней. Но эта особенность не является "индивидуальной", субъективно-отделенной от самой истины и от путей других "искателей". Например, в истории философии представлены личные взгляды философов, отличающиеся своеобразным углом зрения на общие философские проблемы, так или иначе отсылающие человека к его духовной родине и проблеме отношений с ней в период "эмиграции" из нее после грехопадения. Потерянный и возвращенный рай - вот тема философии, и в этом смысле, действительно, поиски Древнего Китая и Древней Индии так же касаются проблемы спасения, как поиски Древней Греции и современной Европы .
На пути неизбежного обмирщления культура все больше идет по пути искусственности, затушевывающей либо ретуширующей неприглядную реальность падшего существования, - но при этом не способную исцелить его. И это уже - путь не только "Запада" в географическом смысле. "Запад" становится все более метафорическим понятием, означающем "сухую, нежизнеспособную рациональность", "упадок", "закатное угасание"... А.С. Хомяков пишет: "Долго страдавший, но окончательно спасенный в роковой борьбе, более или менее во всех своих общинах искаженный чуждою примесью, но нигде не заклейменный наследственно печатью преступления или неправедного стяжания, славянский мир хранит для человечества если не зародыш, то возможность обновления" .
"Христианская культура" мыслится в философии свободы не в узко-этнографическом, национальном или даже континентально-историческом смысле. Христианский облик культуры сопряжен с ее сутью: это противостояние "рамок" и "ограничений", собирающих личность человека, - отсутствию рамок, размыванию границ, распаду целостности. При таком прочтении культура, конечно, явление всемирно-историческое, а не сугубо конфессиональное (хотя и связанное с конфессиональной лексикой). Причем внеконфессиональный ее путь будет являться вырождением самосознания культуры, до известных пределов не тождественный утрате самоидентификации. Ее иноконфессиональный путь предстанет также не только и не сколько "заблуждением" и "уклонением", но своеобразным "треком" исканий, в рамках которого подлинность истины соседствует с тенденциями "хаотизации" и распада, что сравнимо с аналогичными процессами в конфессиональном христианстве.
В русской религиозной философии, опирающейся на идеи Хомякова, свобода как "локомотив культуры" мыслится органически и таинственно. Но главное, что позволяет с ее помощью надеяться на возможность преображения жизни - это действительный опыт жизни, соборный по своей природе. И для Хомякова, и для Бердяева этот опыт есть существование в аксиологическом поле христианства, в поле любви. Именно признание значимости религиозного опыта, сопряженного с философским "отчетом" перед собой в свете соборной истины - решающая находка русской религиозной философии 19-20 веков, инициированная "гениальными интуициями" А.С. Хомякова.
В русской философии 19 века существует, однако, и "противоток" трансцендентному онтологизму славянофильского типа. Тематизация культуры как "собственно человеческого" (в отличие от природного) "способа бытия" неизбежно приводит к попыткам изоляции от внеантропологических оснований культуры. Соответственно, цели существования социальных сообществ интерпретируются в свете принципа антропологизма, с точки зрения их "земных" измерений, которые можно четко описывать и на этом основании прогнозировать их дальнейшее развитие. Философия культуры - "дитя" позитивизма в той же мере, что и "позитивная" история 19 века: поиск закономерностей как устойчивых повторяющихся связей неизбежно связан с описательностью и предельной осторожностью при попытках выявить "за" ними что-либо, кроме "реального процесса" взаимодействия тех или иных культурных форм и их "исторического содержания". Стоит отметить, что позитивизм, слабости которого сегодня хорошо известны, на ранних этапах своего становления обладал значительным эвристическим потенциалом - в том числе его усилиями внимание к судьбе единичного оказалось "нерастворимым" в историко-логических схемах "самораскрытия всеобщего". Влияние позитивизма и "философией жизни", оказанное на философию культуры, проявилось в творчестве выдающегося русского философа Николая Яковлевича Данилевского (1822-1885) , - возможно, самого яркого "органициста" в понимании динамики развертывания различных "локальных культурных типов". Он создал одну из самых релевантных методик изучения жизни конкретно-исторических сообществ. "Побочный эффект" данного подхода - "обреченность" философии культуры на персонализм в широком смысле этого слова, требование учитывать "собранность в себе" живого конкретного единичного. Что, понятно, находится в известном противоречии с идеей "цивилизационных типов", представляющих собой макросоциальные объединения. Важнейший методологический парадокс здесь состоит в том, какую именно социальную общность следует считать целостным организмом? Ведь системы социальных взаимодействий не совпадает в строгом смысле ни со страноведческим лекалом, ни с лекалом региональным. Общность ценностей - ключ, найденный Данилевским, хорошо подходит для объяснения многих сторон "цивилизационного" подхода. Однако ценности, строго говоря, имеют не только "цивилизационное" выражение, но и общечеловеческий "сухой остаток". Как разделить антропологические константы и собственно цивилизационные их интерпретации? К.Г. Юнг и его последователи решили данную проблему, сформулировав понятие архетипов, которое затем было спроецировано на понятие национальной психологии ("ментальности"). Русские авторы остаются приверженцами более "материальных" констант сознания, к числу которых относится язык. Общие ценности выступают в этом случае основанием для паллиатива "общего языка", понимаемого теперь уже не исключительно лингвистически, но именно лингвокультурологически (с оттенком антропологически модулированного когнитивизма).
Итак, концепция специфического "лингвокультурологического видения" проблем современного им общества, развернутая Хомяковым и Данилевским, выводит на передний план образ жизни конкретного общества. Транслирование Логоса, Смысла, становится одной из форм пока еще необходимой деятельности; однако не она определяет живую культуру - скорее, она определяется этой культурой. Положение просветителей 18 века - Григория Сковороды и Досифея Обрадовича о важнейшей роли народного языка в книжной культуре славянских народов дополняется здесь углублением в саму толщу народной жизни. "Демотический" язык, - например, в реформе Вука Караджича (1787-1864), ставится во главу угла: "пиши као што говориш, а чита? као што ?е написано"; языку "сакральному" (церковнославянскому как языку богослужения и книжности) отводится вторичная роль в культуре. Реформа русского языка 1918 года, до предела "обрезавшая" возможность распознавать древнеславянские этимологии, - также закономерное продолжение развития языка в сторону упрощения, изоморфная процессам, происходившим в Сербии 19 века. Русские авторы 19 века, считаясь с историей культуры, тем не менее задают новую парадигму отношения к ней: культура важна не только как консервация некоторых смыслов, но как живая реальность, эти смыслы "переварившая". Древние корни следует оставить в земле, обратив свой взор к зеленеющей кроне.
3. Русская религиозная философия конца 19 - 20 вв. о специфике национальной идентичности славянского мира
Определенный вклад в развитие философии культуры в персоналистическом ключе внесли русские философы 20 века Николай Александрович Бердяев (1874-1948) и Георгий Васильевич Флоровский (1893-1979).
Культуроцентризм современной эпохи, - закономерное следствие отхода от "магистральной логики" истории, - предельно релятивизирует ценностные фундаменты культур. Для поддержания баланса всей неустойчивой конструкции взаимодействия несоизмеримых культурных типов постоянно требуется уточнение "правильности "своих"" ценностных установок в сопоставлении с другими. А значит, как уже говорилось, неявно вводится некий "неуловимый" образец, способный быть мерилом для любой локальной системы ценностей. Его "отрицательное определение" ("ворчание") - способ поддержания внимания к регулятивному общему со стороны единичного.
Локальные ценности, востребованные в качестве социальных интеграторов конкретными сообществами, постоянно спрягаясь в процессе глобального смешения культур, сегодня также получают дополнительный импульс в сторону поиска сущности "культуры вообще", ее смысла и формы, - исходя теперь уже не только из недр социопсихологической "ментальности", но в ходе рационализированных философских рассуждений. Объединение личностно-значимых психологических установок на существующий образец - и рассудочно-разумных поисков такого образца - порождает аксиологию как теорию "среднего уровня", описывающую возможные способы соединения общего и единичного в особенном.
Не удивительно, что для философов "православного ареала" ценностно-значимым "неуловимым образцом" (в духе православного персонализма осмысленным как "задание" ) выступает православная культура (пусть и в модифицированном виде). Ее устремленность к совершенству, духовному, - но одновременно и материализованному, - как нельзя лучше соответствует "невыразимости" этого задания, его смысловой трансцендентности. И вместе с тем, смысл культуры как ее "трансцендентное задание" необходимо постулировать в качестве ее духовного ядра. Иначе ... она теряет смысл! Аксиолог Г.В. Флоровский, испытавший на себе особенности эмиграции, начавшейся со славянских стран - Болгарии и Чехии - (как и понимавший амбивалентный характер аксиологии Н.А. Бердяев), остро чувствовал устремленность христианства к трансцендентному совершенству как смыслу существования культуры; равным образом он понимал опасность превращения такого ядра из живой личной целостности, открывающей человеку путь свободы, - в абстрактную схему, пригодную для идеологического манипулирования безличной человеческой массой. Отсюда - многочисленные упреки, высказанные Флоровским в адрес немецкого идеализма (показывающие, между прочим, весьма поверхностное знакомство с ним). Отсюда же - резкое неприятие обоими мыслителями "космолатрии" и "антрополатрии", - поклонения космосу и человеку, основанному на обожествлении природных процессов так называемым "эзотерическим знанием": в природе нет свободы; она - от Бога. Отказ от Бога - это отказ от свободы, т.е. от собственно человеческого способа быть; уклонение в "языческую несвободу", недопустимое для христианина (если он - христианин не только согласно "вывеске", но по сути своей). Из понимания христианства как свободы следует также особое отношение Г.В. Флоровского к православной культуре. Нельзя не заметить, однако, что желание преподнести "православную культуру" в качестве всеобщего ценностного образца, - "византизм" в понимании Флоровского, - явно преувеличивает роль общего в ее "составе". Для Флоровского, сына священника, также ставшего впоследствии священником, аксиологическая (т.е. изначально ангажированная) трактовка христианства почти неизбежна. Напротив, Бердяев настаивает на "свободе как предпосылке" философского рассуждения; к истине еще нужно прийти. Поэтому философ для него - всегда "еретик": его дело - не принимать без осмысления никакое убеждение, пусть даже самое симпатичное. Логика требует признать, что устремленность к трансцендентальным образам присутствует в любой религиозно ориентированной культуре. Вместе с тем, православная культура также связана с особенным и единичным, как и всякая другая; и потому ее претензия на роль "трансцендентного образца" - соблазн не меньший, чем свойственное (согласно Флоровскому) протестантизму стремление "раствориться в "земном"".
Как же определяет Флоровский "культуру"? Активно используя данное понятие в своих многочисленных статьях, русский философ придал ему весьма специфическое значение. Культура - особый способ организации живого надбиологического, невещественного, уровня; своего рода социальная колония, где способ структурной организации целого вторичен по отношению к более высокому онтологическому уровню и определяется духовным строем, раскрывающим свободу человека через его отношения с Богом. Таким образом, заложенное в позитивистски ориентированной культурологии противоречие между "субстантивистским" пониманием культуры "из самой себя" - и фактической невозможностью до конца реализовать эту задачу, получает в философии культуры Г.В. Флоровского отчетливое осмысление. Акцент, смещающий здесь толкование понятия "культура" в сторону от позиции Данилевского, едва уловим, но очень значим. Для "философии жизни" и позитивизма культура "определяет"; для Флоровского - "определяется"... В последнем случае способ освоения жизненного пространства, основанный на свободе, требует от человека сверх-усилий, которые в философской традиции выражены понятием "творчество". Раскрытие этого понятия - еще одна из точек совпадения философствования Флоровского и Бердяева. Можно сказать, что Флоровский реанимирует установку славянских авторов 18 века, Досифея Обрадовича и Григория Сковороды, на особую социально-организующую роль православия для объединения культурообразующей и государственнообразующей нации вокруг трансцендентных ценностей, задающих масштаб развитию социума. И это - при тех гонениях на христианство и на религию вообще, которые происходили на территории советской России!.. Не следует, правда, забывать, что русская эмиграция видела свою миссию в сохранении культурного наследия, которое, как они глубоко верили, рано или поздно окажется востребованным на Родине. Так, в конечном итоге, и случилось. Возвращение установки на конфессиональную национальную и наднациональную (цивилизационную - этнико-аксиологическую) идентификацию, однако, на деле сталкивается сегодня в России с целым рядом парадоксов, часть из которых будет рассмотрена ниже.
Следует подчеркнуть, что само понятие "культура" присутствует в текстах Флоровского как представителя региона Slavia Orthodoxa, по крайней мере, в двух смыслах. Во-первых, речь идет о культуре "Земного Града", со временем обрекающей человека на гибель наряду с неизбежной гибелью всего материального, "тленного". Во-вторых, имеется в виду культура как осмысленное существование человека в истории, масштаб которому задает вера - признание существующим Бога как Абсолютного совершенства, достижимого в эсхатологической перспективе спасения соборного человечества. Подобный подход придает смысл усилиям человека по самопревосхождению, причем не ради этих усилий самих по себе. Без "внутреннего роста" теряется "надбиологизм" культуры, человек перестает отличаться от других биологических видов. Последнее, возможно, - не самая главная его задача на земле. Однако безразличие к ее решению обходится человечеству очень дорого - не случайно Н.А. Бердяев, как и Г.В. Флоровский переживший две мировые войны, назвал "озверевшего человека" существом, которое " хуже животного" .
Культура "Земного Града" обладает свойством циклически воспроизводимой гипертрофии (количественной и качественной). В наши дни подобная гипертрофия материального тела культуры (связываемая в первой половине 20 века обычно с термином "цивилизация), - как и в эпоху позднего Рима, - оказалась сопряжена с духовной дистрофией. Посильное сопротивление указанному дисбалансу - "множество индивидуальных творческих подвигов" , с точки зрения Флоровского, - задача и призвание христианской (точнее, православной) культуры .
Сходные мысли встречаем у друга-оппонента Флоровского, Н.А. Бердяева. Его версия философии культуры создана в основных чертах примерно в те же годы, что и философия культуры Г.В. Флоровского (речь идет о второй четверти 20 века, "парижском периоде", имевшем особое место в развитии взглядов каждого из мыслителей).
Николай Бердяев в это время разрабатывает также особый философский метод - экзистенциальную диалектику. Таков его "ответ" на основной вопрос современности - о способе и пути развития культуры. Экзистенциальная диалектика реализует задачу философской "диагностики" современности через уточнение понимания тенденций, определяющих характер нашей эпохи. При этом метод Бердяева выступает как прием соотносительного (т.е. компаративного) анализа. В отличие от сравнения, имплицитно предполагающего предпочтение того или иного способа рассуждения как единственно верного, соотнесение выдвигает на передний план саму проблематику исследования и анализирует различные подходы к ней как условно равнозначные, одинаково уместные и в определенном смысле взаимно дополнительные. Что, разумеется, не исключает обоснования предпочтительности той или иной точки зрения на основе свободного не ангажированного исследования.
Культура - единственно возможный путь возвращения человека к Богу. В качестве ее "несущей конструкции" выступает не искусство, а мораль. Мораль - прямое порождение и выражение "греховной раздвоенности существования". И она же - путь спасения . В искусстве, таким образом, имеют смысл духовные искания, связанные с переживанием экзистенциальной ситуации человека (а это и есть мораль с точки зрения Бердяева). Можно сказать, что в позициях Бердяева и Флоровского относительно церковного искусства и его роли в спасении и обретении благодати нашли выражение две стороны известного парадокса, сформулированного Августином: не есть ли любование церковным искусством не спасение, а особое искушение?...
Итак, несмотря на свою "тленность", полагает Бердяев, "непрозрачное тело культуры" не должно быть разрушено. Оно должно быть просветлено "размыканием" сознания человека в открытое поле культуры, которая больше самой себя, через пробуждение творческой активности. "Место" такой активности - реальные отношения между людьми и их теоретическое осознание, этика. Этика и есть путь просветления "замутненности" культуры через "изменение сознания", через экзистенциальное соединение с путем жизни всечеловека - Христа. Тайна теодицеи раскрывается в тайне антроподицеи, - в этике творчества, которая в нашу эпоху, согласно Бердяеву, идет на смену этике закона и этике искупления. Творчество, таким образом, может реализоваться в любом виде человеческой деятельности как ее подлинная сущность.
Однако творчество несамодостаточно. Как и всякая этически значимая активность, оно "привязано" к миру "греха и разделения". Т.е. возможно именно как преображающая тело культуры доступная человеку задача, и даже его обязанность.
С точки зрения Бердяева, философия - "самосознание" эпохи . Ее задача - проанализировать процессы, происходящие в духовной основе человеческого существования, проекцией которой и является культура. За философией, таким образом, признается право и возможность "судить" историю , извлекать из нее духовные уроки, - исходя из общего для всех уникальных событий метафизического "подтекста", "смысла истории". Этот "подтекст" определяется наличием своеобразной "когерентности" личных источников духовного процесса , "синхронизированных" между собой и Божественной личностью. Цель философа - усмотрение наличия подобной когерентности. "Уроки" истории, таким образом, имеют сотериологический характер, являясь личностно значимыми; а сама история предстает как проявление соборных исканий человеческого духа. Стоит подчеркнуть, что с Бердяевым в данном случае солидарен Флоровский: "Каждый жест человеческий имеет сотериологическую значимость...>> . С другой стороны, упреки Флоровского в адрес рационализма воспринимаются Бердяевым как тупиковый ход. "Зло", идущее, по мнению Флоровского, от рационализма, - с точки зрения Бердяева всего лишь проекция неполноты нашего познания, претендующего на исчерпанность обладания Истиной. Христианская философия (в том числе и православная историософия) в скрытом виде часто воспроизводит это гордое устремление. Однако "бритва" рационализма призвана помочь его заметить и вовремя пресечь, не давая разуму "уснуть в смерть".
Для Бердяева, как и для других мыслителей, чьи идеи анализируются в данном исследовании, важно, что нет "культуры вообще". Есть конкретные культурно-исторические типы, в рамках которых по-своему реализуется антропологическая проблема. Поэтому единая, казалось бы, по лингвокультурному (по принципу билингвизма) и аксиологическому основаниям Европа оказывается для него разделённой на множество подсистем; а огромная евроазиатская Россия, напротив, с легкостью может быть рассмотрена в общеевропейском (а не, скажем в исключительно славянском) контексте... Есть, вместе с тем, и общий смысл истории, и потому есть мировая культура как общее духовное основание всякого культурно-исторического типа. В этом духовном основании есть неоднозначность, есть "излом" и трагедия. Но есть и возможность преодоления, преображения и спасения. Флоровский поддерживает эту точку зрения: "Рожденная и построенная в целях опознания и оправдания национального своеобразия, защиты исторической самобытности от идеи "общечеловеческой цивилизации" теория исторических типов приходит к утверждению человечества как единого существа. Исходный "плюрализм" оборачивается под конец самым острым субстанциальным "монизмом". Это понимал и ясно высказал сам Данилевский, противопоставляя идее "общечеловеческой" цивилизации идею цивилизации "всечеловеческой". Только совокупность разнородных и разнообразных типов и культур совместно выражает богатую и разнообразную сущность человечества, но именно ее - сущность человечества" .
Примечательно, что данная характеристика культуры оказывается востребованной в современной ситуации, когда тенденции распада и собирания вновь столкнулись в противостоянии смысла и абсурда в рамках культурной ситуации постмодерна. Говоря о постмодерне как о "постхристианской культуре" , Г.В. Флоровский выделяет специфическое противоречие, формирующее новое социокультурное пространство в современном постхристианском мире. Это противоречие связано со спецификой самой попытки построения христианской культуры как культуры, основанной на свободе - задача, трудно совместимая с изначальной интенцией и пафосом христианства, направленного на спасение в ковчеге веры от потопа гедонистической римской цивилизации. И хотя "эллинизация христианства" спасает культуру (в смысле способа комфортно устроиться на Земле), парадокс соединения языческой "распущенности" чувств, свойственной неизбежно всякой культуроцентрической установке, - и строгой аскетики спасения, требуемой христианством, остается неразрешимым. Собственно, "пост-" сегодня и означает приближение к опасной черте, за которой "перевес земного" может оказаться необратимым. Но не это ли составляет "природную" интенцию всякой культуры? Перед нами в очередной раз предстает "парадокс культуры", внимание к которому составляет, возможно, одно из самых значительных философских достижений Г.В. Флоровского и Н.А. Бердяева. Раскрыть его в полной мере еще предстоит современным исследователям.
Вопрос о перспективах христианской культуры таким образом остается для обоих авторов открытым (хотя, разумеется, это не означает отказа от попытки обосновать ее возможность, равно как и способность противостоять "организменной" язычески-гедонистической культуре). Соответственно, и упование "ортодоксального" Флоровского на веру не следует понимать как его апелляцию к вере в качестве панацеи от всех бед . Развивая мысль философа о спасительном значении веры, не следует забывать, что качество веры в современном мире, согласно его точке зрения, зависит и от человека. А это значит, что вера не может быть терапевтическим "суперсредством", автоматически снимающим болезненную дисфункцию культуры. Свобода человека, дарованная Богом, оставляет слишком большую зону ответственности, в которой "плоды дел" занимают далеко не последнее место.
Ценностные конфликты - реальность наших дней, оказывающая деструктивное влияние на сознание людей и во многом способствующая разложению установившихся социальных связей. Положительные стороны активной инкультурации славянских народов в систему культуры "новой Европы" в наши дни, как и столетия назад, могут оказаться девальвированы за счет непродуманной политики в данном направлении. Подводя итог, необходимо констатировать: программа секулярной гражданской идентификации "через язык и культуру" подвергается в эпоху инфотехнологий и глоаблизационных давлений радикальной трансформации.

Док. # 679702
Опублик.: 17.03.15



 Разработчик

       Copyright © 2004,2005 г. Некоммерческое партнерство `Научно-Информационное Агентство `НАСЛЕДИЕ ОТЕЧЕСТВА`` & Негосударственное образовательное учреждение 'Современная Гуманитарная Академия'